Адажио, канифоль и зеленые тапочки

В выходные слушали скрипичные сонаты Моцарта в московском Доме Музыки.

Весь концерт на меня накатывали воспоминания из музыкальной школы. Вот мне, 8-летней, дают в руки виолончель — нравится? Нравится. Ок, будешь ходить. Вот я усердно рисую ноты в тетради, пою гаммы сонным голосом утром, провожу смычком по струнам. Вибрации. Мурашки. 

Вот я сижу на стуле перед кабинетом номер 3: мои уроки специальности всегда задерживались, я не любила ждать. Переживала, что мой урок урежут — какой ответственный ребёнок.

Вот я забыла вторую обувь для отчетного концерта и мне надели то, что было в музыкалке — кислотно-зеленые сланцы. Виолончелистка Полина Радченко в зеленых сланцах — до сих пор стыдно. 

Девятилетняя Поля в тех самых зеленых тапках на отчетном концерте

Вот я боюсь идти на сольфеджио, потому что меня обязательно спросят, всех спрашивают, а я опять не сделала домашку — дома нет фортепиано. Учитель ругается, все смотрят, опускаю голову. И так четыре года, пока не купили интрумент. Стоп, как зовут учителя? Ищу в интернете, вижу знакомые имена, не могу вспомнить внешность, ищу фото. Вдруг узнаю Марину Николаевну, плачу — время не обмануть, а улыбка всё та же, добрая-добрая.

Помню еще хор и ансамбль, и как заставляли обрезать ногти, чтобы не зажимать случайно две струны и не цокать по клавишам. Помню, как мой пёс Гоша ложился к ногам, когда я занималась на виолончели дома. Слушал, дворняга-эстет. И, конечно, помню мою прекрасную Ларису Васильевну — учителя по виолончели. Весь мир замирал, когда она музицировала. Какие звуки, вибрации — она проживала каждую ноту и моё детское сердце восхищалось этой красотой. Передайте сердечный привет Ларисе Васильевне.

И удивительно так: 7 лет, но не помню никаких терминов, правил, любимое произведение или историю жизни Баха, например. Только миноры, басовый ключ, ритм «три четверти», адажио и зеленые линии — все эти годы на каждой страничке дневника под названием каждого предмета — две зеленые подчеркивающие линии. Семь лет.

Где они?

И я нахожу ответ: в теле. Включаю сонату си-бемоль минор, закрываю глаза и вот оно…Руки берут смычок, пальцы скользят по струнам, левая нога сгибается и автоматически напрягается во внутренней части бедра от веса инструмента, правая — отступает в сторону чтобы дать воздуха, дать еще больше свободы творящей руке со смычком. Тело начинается свой танец покачиваний из стороны в сторону — в такт музыке, но ограниченное инструментом.

Иду дальше и вспоминаю вес виолончели, как раскручиваю винт и достаю шпиль, регулирую высоту. Помню ощущения в пальцах от прикосновения с деревом — что это было, дуб? Четыре струны, «соль» — любимая. Пометки мелом для пальцев, волокна смычка и это смешное слово (гуглю) — канифолить. «Полина, наканифоль смычок, чтоб скользил по струнам». Улыбаюсь.

Телесные специалисты могут прощупать тело и сказать: тут у тебя засела обида на родителя, а здесь страх одиночества. Я задумалась: можно ли «прощупать» в теле виолончель? И если да, то где? В груди, наверное.

А еще это же история про мозг и нейронные связи. В какой-то умной книге читала, что один пианист во время войны несколько лет играл на пианино без пианино: глазами по нотам, руками по воображаемым клавишам. А потом он в совершенстве сыграл это произведение на инструменте. И мне, как мини-музыканту, ничего удивительного — нейроны, тело, обычное дело. Лишь еще одно практическое доказательство того, как весь наш опыт оседает на физическом уровне.

Мне его всковырнули на том концерте — и это стало такой важной частью «вспоминания» себя.

Спасибо. Теперь хочу больше жизни — поиграть.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *